Обнажённые тайны, рыбалка и лето
Тайна вполне гуманно оберегает слабый ум от столкновения с более сильным умом.
Фазиль Искандер

Лето – состояние природы, объединяемое пышной обнажённостью. Растения, одновременно загасившие пыл цветения, робко или открыто являют на обозрение свои созревающие плоды. Звери, птицы и рыбы празднуют тепло, воспроизводя на белый свет подобных себе, будущих обитателей и хозяев водоёмов и земных угодий. Люди, избавившись от оков тёплой одежды, оставляют на себе лишь те покровы, которые позволяют им смотреться не голыми.
Горячий городской воздух вбирает в себя всех, кто покинул свои дома, вовлекая каждого в свой знойный головокружительный хаос.
Запахи лета – это мокрый после дождя асфальт, острый тон с тонким букетом влажной листвы и газонов. Смесь аромата воды и солярки у пристани, креозота от разогретых солнцем шпал и горячих трав, умножающих свое благоухание при едва ощутимом прикосновении к ним. Так жизнь отдаёт небытию ещё один свой год пребывания в мире блаженного лета.
Небольшой катер вынес на середину широкого донского плёса группу рыбаков. Когда разлапый якорь вцепляется в дно своими крючками и течение натягивает напрягшийся до дрожи фал, то, посмотрев в воду с борта, возможно ощутить странное чувство, когда говорят «чувствуй себя как дома». Река раскрывается, подпуская всех посвящённых к своим богатым недрам, и начинается таинство.
Но в этот раз я понял, что таинство и тайна – это дело разное.
И было в нашей компании четыре человека. Серёга, паренёк лет двадцати, местный бухгалтер Пал Палыч и я. А четвёртый – капитан нашего «крэйсера», по-видимому, переживший накануне плаванья передозировку самогонки, поэтому, как только мы обосновались, он отправился спать на лежанку в импровизированном трюме.
Я, как всегда, долго копаясь со своими снастями, примерял шпульку с подходящей леской к катушке, потом к удилищу, в соответствии с грузом и глубиной. Процесс для меня увлекательный не менее, чем сама ловля. Потом замешивал прикормку. В тот момент мне надо было залить её сухую часть кипятком из термоса, тогда шарики получаются плотные и медленно размываются даже сильным течением на относительно большой глубине. Палыч с Серёгой сразу забросили свои привычные снасти.
Утро на Дону – это время беспредельничанья мелочи. Как стая пираний, нападает толпа себелей и ласкириков на всё, что находится на крючке, и обдирает даже зелёного червя с его бронебойной шкурой. Но и солидная рыба тоже не дремлет в этот час. А вот как состряпать такую наживку, чтобы нормальной рыбе она нравилась, а мелюзге была не по зубам? Это вопрос вопросов.
Но Серёга с Палычем – люди местные, а я тоже уже не мальчик, сорок пять последних лет живу с удочкой в душе, поэтому есть тут всякие разные возможности, и мы их понимаем. В тот раз это была перловка и бойлы. Мелкие и твёрдые, как сушёный горох.
Пока я разбирался со своей приладой, у Палыча с Серёгой обозначился прогресс. Серёга ежеминутно вынимал из глубины ладошечную таранку, а Палыч её же, но пореже, и гораздо крупнее.
И вдруг раз! Что-то совсем интересно-шустрое соблазнилось его угощеньем. Короткая борьба, съехавшие с носу очки, непечатное слово для пущей выраженности чувств, и приличный рыбец уже зажат в уверенной бухгалтерской руке.
– Палыч, ты на перловку ловишь? – спросил Серёга, поёрзав на сиденье.
– М-м. У-у... Асясьно.
– Чего?
– М-м... Н-н... У-у... Асьсьно, на перловку, – такой ответ услышали мы с Серёгой.
Пал Палыч тем временем привстал, выгнув под нос Серёге «обтянутый, как мандолина, зад», и стал шумно рыться в своём рюкзаке, как бы отвлекая внимание от чего-то важного и явно не желая разговаривать на тему насадки.
По моим наблюдениям, и он, и Серёга, как и я – все вооружились перловкой, ибо рыбацкая молва рекомендовала использовать по утреннему клёву именно её. Но Палыч точно чего-то в неё добавлял и при этом не очень хотел афишировать ни сам этот факт, ни уж тем паче его содержательную сторону.
Тайна! На фоне летней обнажённости, речной открытости и соответствующего настроения, когда на всё готов для братана-рыбака, она ощущается как нечто противоестественное. Ладно, думаю, набивай себе цену. «Серый, – говорю, – на, возьми, попробуй с этим», – и протянул ему сенсасовскую пшикалку с запахом этакого «дерьмеца», на который я очень хорошо ловил рыбца по осени. А для себя открыл ванильку неизвестного производителя.
Палыч всего этого как не замечал. Деловито он нахлобучил вынутую из рюкзака помятую соломенную шляпу, какие продают на рынках в курортных городках, после чего что он там делал со своей перловкой, стало вообще не разглядеть.
В общем, методом проб и ошибок нашёл я то, что надо – запах конопли. Скорее всего, и у Палыча было там конопляное масло. Но сие осталось неведомым и «асясьным» навсегда. Как только я замариновал десяток перловочных зёрен в конопляном дипе, а потом, соответственно, отправил их в пучину речных вод, поклёвка случилась такая, что дрогнул весь катер. Благодаря совместным моим и Серёгиным усилиям, который верно сработал подсаком, в моём садке оказался полуторакилограммовый белый амур. Ну и дальше у нас с Серым пошло. Не лучше, чем у Палыча, но и не хуже. Амура он не взял.
А я вдруг вспомнил, как Пал Палыч приглашал меня на эту рыбалку. Он подошёл ко мне на берегу и предложил отойти в сторону: там были его знакомые. И, отведя меня, он произнёс примерно следующее: «Че-ес йе-йелю у мейя буйит вахмохнахть вхять катехр, и я тебя пхиглахаю». – «Спасибо, – говорю, – но что за тайны? Мы же не браконьерствовать едем, а чисто с нормальными снастями». Он опять: «Тихэ, я не хохю, хтоп это хлыхали, вахмём х хобой Херегу, это мой креххник». – «Ладно, – говорю, – давай». А сам ещё и подумал: «Вот же бухгалтерюга, бумажная душа, привык чего-то всё время скрывать, хитрющий, наверно».
Но в конце этой прекрасной летней рыбалки разочаровал меня Палыч ужасно. Попался он на свою же удочку. Вернее, он-то попался, но мы с Серым не дали ему окончательно ошибиться.
А вышло так, что окрестные рыбаки, увидев издалека наше живое движение и перманентное макание в воду подсака с последующим доставанием рыбцов, амура и сазанчиков, решили, что надо сняться со своих мест и приблизиться к нам. Как по мне, так речка не купленная, вставай где хочешь. Только без наглости, чтобы я не наблюдал твою спину в десяти метрах от своего носа.
Серёга, отметив такое движение, потихоньку кивал мне со сдержанной улыбкой. А вот Палыч со своей тягой к тайной жизни засуетился и забормотал: «Это они знают, что сейчас кончится клёв, переплывают. Давайте и мы переплывём, а то все хорошие места позанимают!» – «Пал Палыч, – говорю, – да это они из-за нас переплывают, мы рулим всей рыбой!» – «Не-е-е-е-е-т… – опять зашелестел Палыч, – это они хнают, хто хлевть хихяс перехтанет, не ухпеем перехтвихтса, и фхё». Я говорю: «Палыч, а чего ты так стесняешься говорить? Тут же все свои». А он: «Не-е-е-е-е-т, ты хто, они фхё хлыхат»... В общем, не уплыли мы никуда. Да и капитан наш был не особо склонен просыпаться.
Возвращаться было приятно. В садках у каждого из нас степенно шевелились крупные рыбы, которыми нас щедро одарил летний Дон. Неизъяснимое удовольствие – оказаться на берегу после лодочной скрюченности. Потом можно войти в тёплую воду и, как в детстве, проплыть против течения, нырнуть, достав руками до речного дна, и вытащить с него камешек или ракушку. Потом медленно собрать из лодки снасти и оценить улов. Сегодня –очень хорошо. Да, сегодня отлично чувствовалась глубина природы с её летней обнаженностью во всём её земном величии, обнажённостью красоты и глупости, а также и нелепость тайн, хранимых от природы.
Старик Казанцев

На фото:
1. 45 последних лет живу с удочкой в душе.
2. Рыбец уже зажат в уверенной руке.
3. Белый амур на 1.5 кг.
 
Rambler's Top100